Если бы мне предложили подобрать определение для творчества Арины Обух — я бы выбрал слово „красота“.
Это тот случай, когда творческая манера определяется местом, где живёшь, когда город прорастает сквозь тебя и обретает новые черты.
Красивы купола на свинцовом фоне и рассеянный свет, красивы тексты и картины Арины. Есть, наконец, красота повседневности, которую, подобно лондонскому туману Моне, видят немногие. Арина — видит. И кое-что рассказывает нам

«…У Арины Обух есть свой стиль. Это в литературе, быть может, самое важное – узнаваемый голос. Не обязательно полноценный бас или дискант – главное, свой. У неё – свой, уникальный.
⠀ (...) В Петербурге любят графику. Обух – из Петербурга, из Ленинграда, из Питера, дочь художника и сама художник. На этих основаниях она сама иллюстрирует свои книги.
⠀ Проза её – тоже графична. Она состоит на две трети из диалогов. Описаний там практически нет (при этом, удивительным образом, ощущение Петербурга – есть!), зато есть обобщения, и мне кажется – удачные: иногда остроумные, иногда глубокие, всегда – в тему, всегда – без пафоса.
⠀ (…) У неё (это редкость в прозе) всегда хорошее настроение, даже если оно плохое.
⠀ Обух – не про травму, а про любовь.
⠀ Но не про любовь к мужчинам. Проблем пола тут нет совсем. Обух в каком-то смысле – бесполый автор.
⠀ Увлечена она – самим процессом влюблённости в жизнь.
⠀ (…) Одна из основных, быть может, даже главная тема Обух: собирать осколки распавшейся жизни. Жизни вообще. В книге об этом сказано так:

⠀ «У нас как: битое – дурная примета, выкинули. А то, что нам особо дорого, – склеили. Но так, чтоб „незаметно“, чтоб „как было“.
⠀ Но „как было“ – не будет, наши труды – напрасны. Самые невидимые шрам, шов, трещина – будут торчать. И в нашей памяти – тоже.
⠀ Мы лучше поставим цветы в другую вазу.
⠀ А у японцев – кинцуги: они собирают осколки, склеивают их – и не маскируют швы, а, наоборот, в раны разбитого горшка заливают золото.
⠀ Мол, смотрите: я падал, я страдал, и боль моя – красива.
⠀ Раскаты золотых молний соединяют разбитое».

⠀ У Обух – как у японцев, только по-петербуржски, по-ленинградски.

⠀ (…) Один из лучших рассказов в сборнике – про музыканта Игоря Растеряева (тоже не названного по фамилии), или, вернее, про его немецкого фаната, периодически живущего в подъезде Растеряева. Растеряев у Обух получился отличный, как живой.
⠀ Ещё у неё есть рассказ про режиссёра Карена Шахназарова и несколько рассказов про её маму (которая тоже писатель).
⠀ Мне показалось, что в сборнике есть рассказ обо мне. Ну, как рассказ – притча. Называется – «Слово рыбака». Но, скорее всего, мне действительно показалось. Потому что если перечитать данный рассказ, представляя уже не себя, а, например, Бориса Гребенщикова*, то он подходит уже Гребенщикову, хотя ничего общего между мной и Гребенщиковым нет вообще. В любом случае, это один из лучших рассказов в сборнике.
Но вообще лучших там – примерно половина.
Их надо читать понемножку, по одному, с утра. Тогда чувство звука остаётся – чистое и звонкое…»

*Борис Гребенщиков включён министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов.

Арина и её книга „Муха имени Штиглица“ стала открытием года. В её прозе чувствуется, что она и прекрасный художник, и прекрасный писатель. Меня особенно поразила работа со словом, потому что я не нашёл в её произведениях ни одного лишнего или какого-то искусственного, неточно подобранного слова. Для литературы это важно. Арина очень яркий пример поколения, которое сегодня приходит в литературу и вообще в жизнь

…книга Арины Обух вызывает и некоторое раздражение: начинаешь завидовать молодости, вдохновению, восторгу

Когда я читал Арину Обух, у меня возникло ощущение, что в атмосфере Питера есть некоторый такой фермент, который вырабатывает в людях умение писать именно так. Это на сто процентов питерский текст: прозрачный, ажурный, с хрупкой красотой